Такое широкое понятие преступления было

Иначе, если не
располагать таким критерием, любое пре­досудительное высказывание, любое
выраженное инакомыс­лие, любая критика государственных институтов, авторитет­ных
лиц и мероприятий может явиться поводом для уголовной репрессии — вопреки
режиму законности, необходимого об­ществу.

Надобность в четких
рамках, отделяющих преступление от непреступных предосудительных действий, на
сегодня дик­туется и тем, что понятие антисоветской агитации и пропа­ганды не
было стабильным, оно исторически менялось, и не­изменно в сторону сужения. И
это естественно, ибо с ростом силы, могущества, международного престижа,
всенародной поддержки Советского государства все менее опасными ста­новились
для него посягательства в форме устного и печат­ного слова.

Неизменное сужение за 50
лет Советской власти косну­лось всех сторон состава преступления.

Статья 58-10 Уголовного
кодекса 1926 года не требовала контрреволюционной цели для ответственности по
ней. Из этого логически вытекало, что не только тот, кто желает, но и тот, кто
сознательно допускает возможность вреда для обще­ственного и государственного
строя от своих действий, от­ветствен по этому закону. Такое широкое понятие
преступле­ния было закреплено в 1928 году постановлением Пленума Верховного
Суда СССР «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении».

Через 10 лет, в декабре
1938 года, Верховный Суд отме­нил это свое указание и по ряду составов
предложил привле­кать только при действиях с контрреволюционной целью, то есть
с прямым умыслом.

Однако это указание, как
известно, применялось не слиш­ком часто... И лишь с 1960 года требование
прямого антисо­ветского умысла стало законом: оно было введено непосред­ственно
в текст статьи 70 нового УК.