Вернулся на свой завод, работал.

—  Ясно. Дальше,
после войны?..

—  Нормально, —
сказал Максимов. — Вернулся на свой завод, работал. Тоже есть характеристика.

«...Слесарем-лекальщиком
высшей квалификации... бри­гадиром... авторитетом и уважением...
зарекомендовал... на­гражден... неоднократно избирался...»

—  Все нормально, —
сказал я. Максимов посмотрел на меня:

—  Приговор не
нормальный.

Я вздохнул:

—  Обжаловать
приговор через столько лет? Жизнь прошла!

—  Он у меня и через
столько лет болит. Ранения так не болят, сердце так не болит, как он.

—  Зачем вам это? —
спросил я. — Ведь травой поросло...

—  Я тоже думал, что
поросло. Вернулся, все вроде в по­рядке. Сегодняшние заботы были. Женился,
пошли дети. Се­мья, быт, работа. Война, конечно, из памяти не шла, но боль­ше
ребят наших вспоминал, эпизоды всякие — всего ведь хватало. Так много лет
утекло, и как-то отмечали нас, быв­ших фронтовиков. Потом ночью проснулся я,
стал вспоминать жизнь свою в целом, войну и — споткнулся об этот приговор: за
что клеймо поставили? Ведь не трусость,
не подлость моя тогда
была — все ведь иначе было! Плюнуть
бы да забыть. Ан нет, заело... Как заноза в душе.

—  А чем будем
опровергать? — спросил я.

—  Мне тут удалось
собрать кое-что.

Я углубился в чтение его
документов. Это «кое-что» ока­залось могучим материалом, начисто опровергавшим
при­говор. Письменные свидетельства участников боя, от коман­дира полка до
сержантов и солдат, рисовали картину, резко отличную от описанной в приговоре.
Каждое заканчивалось заявлением о готовности подтвердить все это при личном
опросе, под каждым стояла подпись и печать, заверявшая ее подлинность.