Вежливое молчание было мне ответом.

Признаться, я не верил в
основательность подозрений моих клиентов. Но можно ли было отказать в помощи, за
ко­торой они пришли ко мне, эти одержимые своим горем люди?

Следователь и прокурор
исходят в обвинении, а судьи — в приговоре из своего внутреннего убеждения,
опирающего­ся на доказательства в деле. В отличие от них адвокат не наделен
правом что-либо решать по делу сам. Не вправе он быть судьей и в своих
отношениях с клиентом, ибо его мис­сия — совет и помощь, если то и другое
добросовестно и за­конно. Что же касается личного, внутреннего отношения ад­воката
к утверждениям клиента, то оно отражается лишь в тоне его речи или бумаги, в
осторожности или твердости предлагаемых выводов.

Поэтому я не отказал в
помощи этим людям. Через не­сколько дней я пригласил их к себе и ознакомил с
готовой жалобой. В ней не было и следа той жесткой убежденности в ошибке следователя,
которая владела ими. Используя все их аргументы, я обращал внимание прокурора
республики на неразрешенные сомнения и просил о дополнительной про­верке.

Они согласились с
текстом, и жалоба была отправлена по адресу. Дело затребовали в Москву, тщательно
изучили. По моей просьбе с ним разрешили ознакомиться и мне. Затем
постановление о прекращении следствия было отменено, а следователю поручили
дополнительно проверить ряд суще­ственных вопросов о трагедии в тайге.

Прошло несколько месяцев,
и я получил подробный ответ прокуратуры республики. В нем излагались результаты
до­полнительного расследования. Оно было, судя по ответу, проведено достаточно
полно и не подтвердило возможности иных причин гибели сына моих клиентов.
Вместе с ними мы прочитали этот ответ. Он не удовлетворил их. Со всей до­ступной
мне убедительностью я попытался склонить их к при­мирению с очевидным. Вежливое
молчание было мне отве­том. Нет, я не рассеял их сомнений. Они уходили,
оставляя у меня тягостное чувство бессилия перед их горем.