Я ткачиха что мне обком...

Несмотря на это, усилия
мои приносили известные пло­ды: обе женщины-судьи при упоминании Андрушко и ее
по­казаний посматривали на Абдулаева.

В один из дней процесса,
когда я вышел в перерыве на крыльцо покурить, оказавшаяся рядом заседательница,
не по­ворачиваясь ко мне, тихо сказала в пространство:

—  На нас давят. Настаивают
на высшей мере.

—  Кто давит? —
спросил я, стараясь не шевелить губа­ми.

—  Судья. Говорит —
установка обкома.

—  И как вы?

—  Я пока держусь. Я
ткачиха — что мне обком... А вторая из Интуриста. Сами понимаете...

—  Не поддавайтесь,
— сказал я. — Надеюсь на вас обе­их. И мы разошлись.

После этого
конспиративного разговора, подтвердившего сведения доктора Гафарова о
«партийном заговоре» против его сына, я усердно начал готовить необычную
защититель­ную речь.

Прокурор, как и следовало
ожидать в этих условиях, по­требовал для Шухрата смертную казнь.

Свою речь я начал с того,
что в свете показаний Андруш­ко, никем и ничем не опровергнутых, преступление,
в кото­ром обвиняется Гафаров, не может рассматриваться как убийство из
хулиганских побуждений, влекущее возможность исключительного наказания. Вся
описанная ею картина его действий — это необходимая оборона от жестоких побоев.
В худшем для него случае действия эти с известной натяжкой могут быть
квалифицированы как превышение пределов ле­гальной обороны, как привилегированное
убийство (есть такой термин). Любому непредвзятому человеку вполне очевидно,
что и оценка криминала, и наказание за него должны соответ­ствовать его
подлинному характеру. Смертная казнь оборо­нявшегося человека в этих условиях
не будет являться уго­ловным наказанием — она сама станет просто убийством.